«Владимир Путин… заслушал отчет о ходе создания Объединенной авиастроительной корпорации, формирование которой планируется завершить в следующем году… Перед корпорацией ставится задача выйти на глобальный международный рынок, увеличив на нем долю российской гражданской и транспортной авиации до 15 — 20%»…

 «Времена, когда над Россией можно было летать только “Аэрофлотом”, возвращаются — государство раздумывает, не восстановить ли монополию одной авиакомпании в небе всей страны. “Аэрофлот” хочет присоединить к себе пять крупнейших авиакомпаний, акции которых находятся в госсобственности, в обмен на увеличение доли государства в своем капитале»…

Это — цитаты из «Коммерсанта» и «Ведомостей», вышедших в один ни чем не примечательный день, 7 марта. Сразу несколько заметок, свидетельствующих о концентрации интереса государства к разным привлекательным отраслям, — не случайность.

Вроде бы похвальная. Если б за лозунгом возвращения государства в экономику не просматривался, казалось бы, почивший дух огосударствленной, командной, инерционной экономики, игнорирующей гражданскую свободу и конкуренцию.

«Государство» — звучит, согласимся, чересчур абстрактно. Почти каждый из его представителей преследует вполне конкретные цели — в рамках отведенной ему «делянки» сохранить и усилить влияние на подконтрольные финансовые потоки и, таким образом, приумножить собственное материальное благосостояние. (По словам участников рынка железнодорожных перевозок, эта сфера бизнеса «попилена» между РАО «РЖД», ФСБ и транспортной милицией. Постоянная нехватка контейнеров ожидаемо образует очередь и порождает коррупцию. В случае особо крупных объемов перевозок взятки железнодорожникам измеряются «дипломатами»; «чекисты» и «менты» крышуют частные транспортные компании взамен на участие в акционерном капитале. Говорят, под «фээсбэшниками» комфортнее, чем под «ментами»: первые забирают 40% прибыли, вторые — половину). Однако в совокупности, движимые инстинктом сохранения, необходимостью постоянно бороться за выживание в агрессивной внутренней и внешней среде, многообразные хозяева «делянок» и «полянок» вливаются в кланы, образующие сложную систему под вывеской «государство». 

Какие выводы напрашиваются из приведенных и других общеизвестных фактов?

Экономическая стратегия России определяется силовыми кланами. Вступление в ВТО упорядочит экономику, избавит ее от балласта, позволит сосредоточиться на направлениях прорыва. Это отрасли, конкурентоспособные в глобальной экономике — как экспортно-сырьевые и инфраструктурные, то есть выигрышные прежде всего по природно-естественным причинам (нефтегазовая, металлургическая, энергетическая, транспортная), так и с высокой долей интеллектуального капитала (авиакосмос, вооружения). Именно на них и будет сделана долгосрочная ставка: на продаже ресурсов будем зарабатывать на лидерство в научно-технической (читай — военной) сфере.

Безработица не страшна: естественная убыль населения России — до 0,8 — 1 млн человек в год. А если она и случится, если и вызовет антиправительственные выступления, то сыграет оправданием дальнейшей монополизации общественно-политической сферы.

Сегменты «пожиже» — торговля, строительство, коммуналка и так далее — взамен на лояльность, скрепленную риском отлучения от системы, отданы на откуп местной (региональной, муниципальной) бюрократии. На обеспечение status quo в этой картине персональных и клановых компромиссов, на конкурентоспособность системы работают правоохранительные и политические механизмы, мощный комплекс медийных и PR-организаций. («Задача у партии “Единая Россия” не просто победить в 2007 году, а думать и делать все, чтобы обеспечить доминирование партии в течение минимум 10 — 15 предстоящих лет», — наставлял месяц назад заместитель руководителя президентской администрации Владислав Сурков слушателей Центра партийной учебы и подготовки кадров «ЕР»).

 Другими словами, «представители государства» отличаются способностью договориться меж собой так, чтобы навязать свою консолидированную волю всем остальным — разобщенным и ведомым. Это не так уж сложно. «Представители государства» определяют правила игры в стране, и применяют их, и трактуют правомочность их применения всеми без исключения субъектами, входящими в систему или стоящими поодаль от нее. Вот почему у нас так близки по значению «родина», «общество», «государство».

И это, по-видимому, надолго. «Во властных структурах у нас все схвачено!» — неоднократно и горделиво, с нажимом, заявляли совсем молодые ребята на недавней деловой игре, участником которой мне довелось быть. Вход в систему или хотя бы причастность к ней, участие в ее функционировании были и остаются предметом престижа.

Помню, бабушка, служившая в советские времена начальником, по-нынешнему, департамента крупного горно-обогатительного комбината, рассказывала, как, предупреждая повышение ежегодного плана, директорат возил в московское министерство маленькие и большие кульки. Как видим, немногое изменилось с тех пор: разве что колбасы стало вдоволь. Колбасный прилавок — едва ли не высший круг конкуренции для российского бизнеса. История крушения очень похожего государства, явно перегнувшего с ролью личности в истории, ничему не научила ни «представителей государства», ни «общество».